И всё-таки он действует!

Нас окружает много примеров, подчёркивающих слабость и беспомощность человека перед лицом каких-то масштабных процессов (например, Pale Blue Dot, знаменитая фотография Земли с «Вояджера»). Но для меня одним из наиболее убедительных примеров такого рода является смена русскими переходными глаголами на -ить акцентной парадигмы. Кратко и очень упрощённо его можно описать так: акцентная схема (ты) терпи́шь переходит в (ты) те́рпишь (подробный рассказ и анализ можно найти в замечательной лекции Андрея Анатольевича Зализняка, откуда и почерпнуты примеры ниже).

Начался этот процесс в XV–XVII веке с форм топишь, получишь, пустишь, держишь, терпишь, топишь; в XVIII веке за ними последовали ловишь, тушишь, учишь; в XIX веке присоединились платишь, ценишь, садишь, гасишь, делишь, вертишь, заменишь, чинишь; в XX последовали (по-)солишь, миришь, селишь, крошишь, манишь, поишь, моришь, даришь, дружишь, глушишь, слепишь — и в самом конце, конечно, звонишь — и у некоторых из этих глаголов (и их производных) новые формы ещё не закрепились окончательно. Дальнейшие признаки перехода наблюдаются у строчишь, кроишь, долбишь, крепишь и т.д. Можно с уверенностью утверждать, что этот процесс продолжится: форма зво́нишь, безусловно, станет нормативной, и глаголы, у которых этот переход начался, его закончат (не факт, что быстро, может быть, лет за двести-триста).

Таким образом, мы с большой степенью уверенности можем предсказать, как будут — иначе, чем мы это делаем сейчас! — ставить ударение в некоторых глаголах люди, которые ещё вообще не родились — что бы мы ни пытались с этим сделать. На мой взгляд, это ещё более впечатляющая штука, чем невозможность что-то сделать по физическим ограничениям — скажем, энергетическая невозможность космических путешествий для большинства человечества: там мы ничего не можем сделать по жёстким физическим причинам, а тут мы полностью бессильны перед процессами в языке, медленно, но неумолимо происходящими на протяжении веков — при том, что за это время меняются десятки поколений людей, «создающих» этот язык — как выясняется, не полностью по своей воле.

Так сложилось, что основная немецкоязычная соцсеть для меня — Твиттер, и там я читаю существенное количество людей инфраструктурно важных профессий — полицейских, работников скорой и других людей, связанных с медициной и т. д. Разумеется, в последние дни там высказывается масса благодарностей людям соответствующих профессий.

Но одна инфраструктурно важная профессия до сегодняшнего дня оставалась и там несколько в тени, а сегодня я прочитал следующий твит: «Мой отчим в составе группы из 30 человек (оставшихся от 700) сейчас поддерживает в рабочем состоянии электростанцию, чтобы больницы и прочая инфраструктура могли дальше работать. Они изолированы и в течение неопределённого времени выходить наружу не смогут. Кровати, стиральная машина, поставки еды через шлюзы... Мы хотим им каждый день передавать в вынужденный карантин что-то для поднятия настроения. Какие есть идеи?»

Не знаю, что именно это за электростанция, и насколько резонно там было вводить в действие (видимо) давно имевшийся план работы в режиме чрезвычайной ситуации, но в целом, конечно, хочется поблагодарить постоянно незримо присутствующих в нашей повседневной жизни энергетиков, за счёт которых её всё ещё можно поддерживать на вполне неплохом уровне.

Моя френдлента забита постами людей, подводящих итоги года. Я личные итоги года обычно не подвожу, но на сей раз выскажу мысль, действительно определившую для меня итоги года в смысле интеллектуального общения (сюда включается и онлайн-общение, и существенная часть личного общения).

Итог этот печален и состоит в том, что в целом даже людям, которые считают себя интеллектуалами или — больше — профессионалами в какой-то области, к сожалению, как правило, лень разбираться. Эта лень может проявляться на самых разных уровнях: от нежелания хотя бы в общих чертах — но аккуратно, противодействуя своим же предрассудкам — изучить какой-то вопрос до того, как по этому вопросу высказываться (начиная от бытовых вопросов и заканчивая традиционно занимающими особое место вопросами истории и её опрокидывания в современность) и вплоть до, например, пренебрежения достижениями коллег в своей или смежной области науки — поскольку говорящему они неинтересны или непонятны. Такое поведение обычно свидетельствует исключительно об интеллектуальной лености, но при этом является, как я погляжу, вполне социально допустимым, что довольно грустно.

Как совершенно точно сказал великий Андрей Анатольевич Зализняк: «Я не испытываю особого оптимизма относительно того, что вектор этого движения каким-то образом переменится и положение само собой исправится. По-видимому, те, кто осознаёт ценность истины и разлагающую силу дилетантства и шарлатанства и пытается этой силе сопротивляться, будут и дальше оказываться в трудном положении плывущих против течения. Но надежда на то, что всегда будут находиться и те, кто всё-таки будет это делать».

Остаётся надеяться на то, что в новом году силы плывущих против течения не иссякнут.

С наступающим.

Каждый год во второе воскресенье сентября в Германии проходит День открытого памятника. Мы живём в районе Дрездена, богатом памятниками архитектуры, но большинство из них являются обычными для этого города виллами конца XIX — начала XX века и для среднего дрезденца особого интереса не представляют.
( Collapse )

Когда пару лет назад у нас стала намечаться семейная традиция ездить в летний отпуск на немецкое побережье Балтийского моря, я уже втайне вынашивал коварный план не ограничиться островом Рюген, но и при случае заехать на другой померанский курортный остров — Узедом. Курорты и море не сулили там ничего нового, но мне давно хотелось посетить одно отнюдь не курортное, но музейное место — Пенемюнде. В этом году этот план, наконец, удалось осуществить, и результат оказался впечатляющим: хотя я, как правило, не упускаю возможности сходить в технико-исторический музей почти где угодно, музей в Пенемюнде сразу прочно занял категорию «хочу приехать ещё много раз и серьёзно проработать тему по доступной литературе».

В каком-то смысле это, конечно, неудивительно: в Пенемюнде многие давно интересующие меня исторические и технические темы волшебным образом пересеклись и сплелись: это и история ракетно-космических программ, и общественный транспорт, и история Второй мировой войны и послевоенной Германии, и энергетика (правда, в данном случае не атомная). Но более всего меня впечатлило то, что создатели музея, во-первых, подхватили и тщательно проработали все эти темы, а не только ракетную, и во-вторых, аккуратно и без прикрас показывая судьбы разных людей, так или иначе связанных с Пенемюнде, не вписали их в какие-то заранее установленные интерпретации, а оставляют эту задачу посетителю, предоставляя ему в распоряжение огромное количество первичного материала.

Эпиграфом ко всей экспозиции музея в Пенемюнде служит известная фраза Канта про звёздное небо над головой и нравственный закон внутри — и действительно, именно размышления об их соотношении после посещения музея меня долгое время не оставляли. Это касается не только самих личностей тех же Вернера фон Брауна и Артура Рудольфа (бывших ключевыми инженерами ракетного проекта и непосредственно причастных к использованию на производстве ракет узников концлагерей, окончившейся для тысяч людей смертью), но и их последующих судеб — переезду в США в ходе операции «Скрепка», фактически освободившей их от ответственности, (несмотря на бесспорные данные об их существенной вовлечённости в нацистские преступления) и последующей успешной работе в американской космической программе; схожий вопрос касается и Генриха Любке, инженера-строителя, отвечавшего в Пенемюнде за использование заключённых концлагерей на строительных работах, что не помешало ему после войны сделать в Германии успешную политическую карьеру и стать президентом ФРГ на десять лет (1959–69). Эти истории, кстати говоря, ещё раз ясно показывают, что довольно популярное убеждение (не прошедшее в своё время и мимо меня) о безусловной нравственной заинтересованности западных союзников в глобальной послевоенной денацификации и последовательном привлечении к ответственности причастных к преступлениям, мягко говоря, действительности не соответствует: в частности, стремление к звёздному небу над головой — как площадке военного противостояния теперь уже с Советским Союзом — явно перевешивало.

Тщательно проработаны и довольно специфические отдельные истории: и про постройку между Пенемюнде и окрестными посёлками системы электричек (третьей в Германии!) для поездок рабочих (системы электрификации и большая часть путей были демонтированы в 1946 году и вывезены в СССР в качестве репараций; электрификация не восстановлена до сих пор), и про побег советских военнопленных («группы Девятаева») из Пенемнюде на угнанном самолёте, и про визиты в Пенемюнде советских специалистов под руководством Королёва и Чертока, и про построенную в 1940 г. электростанцию, поставлявшую до 1945 г. электроэнергию в основном для производства жидкого кислорода (окислителя для ракетных двигателей), а в послевоенное время снабжавшую электроэнергией весь остров Узедом и даже экспортировавшую её на материк (большая часть современного технического музея в Пенемюнде расположена на её территории). Отдельное уважение вызывает тот факт, что музей очень удачно вписали в оставшиеся инженерные сооружения, не подвергая их серьёзному косметическому ремонту: хождение по залам бывшей электростанции с аутентичными кирпичными стенами и отчасти оставшимся оборудованием, в которые вписана сама экспозиция, тоже оставляет отличное впечатление. Так что если кому-то из читателей этого текста небезразлична военная и техническая история XX века, технический музей в Пенемюнде могу горячо порекомендовать и сам намереваюсь посетить его ещё не один раз.

( Collapse )

У моих ФБ-френдов в комментариях идёт беседа о степени и видах влияния социума на идеологические установки человека.

Мне она сразу же напомнила рассказы о забавных трудностях взаимопонимания между российской и южнокорейской интеллигенцией, о которых я узнал из лекций Андрея Николаевича Ланькова. Дело в том, что и в России, и в Южной Корее интеллигенции было свойственно диссидентство, только вот в силу особенностей развития обеих стран идеологии этого диссидентсва получились разнонаправленными, что прекрасно иллюстрирует следующая уже довольно давняя история из ЖЖ o_proskurin:


«вам запрещают это петь»

Летом 1992 года юзер nikita_spv затащил меня на «международную пушкинскую конференцию» в Твери. Среди ее участников оказалась молодая переводчица (и, кажется, исследовательница) Пушкина из Южной Кореи. Она была очень мила и очень привлекательна, чем в немалой степени объясняется живой интерес, проявленный к ней отечественными пушкинистами, в частности Вадимом Эразмовичем Вацуро. Зашёл разговор о том, что побудило ее выучить русский язык и начать переводить Пушкина. Корейская пушкинистка сказала, что русская литература вообще и Пушкин в частности были очень важны для всего её поколения:

— Русская литература для нас была как глоток свободы. Она была тогда в Корее под запретом. Мы передавали друг другу самиздатские переводы запрещённых писателей, а потом тайно собирались по вечерам и обсуждали прочитанное. Это, конечно, было рискованно. Можно было вылететь из университета, а то и попасть под арест.

Слушатели кивали с пониманием:

— И что же читалось и обсуждалось на этих встречах?

— В первую очередь — «Разгром» Фадеева, «Как закалялась сталь» Островского, «Поднятая целина» Шолохова... Ну, и поэзия Пушкина. А самым большим успехом пользовалась «Мать» Максима Горького...

Потрясение. Пауза, затем новый вопрос:

— Так что, вся русская литература была запрещена?

— Нет, кое-что переводили, печатали и даже заставляли изучать в школе и в университетах. Но мы считали, что это очень тенденциозный подбор. Что самое главное, самое важное и самое интересное от молодёжи скрывают. Из классики XIX века изучался в основном Достоевский. А из двадцатого — «Доктор Живаго», «Один день Ивана Денисовича» и «Архипелаг ГУЛАГ».

Немая сцена.

Комментарий А.Н. Ланькова, там же: «Я таких немых сцен в то время насмотрелся — словами не описать. Для корейцев поколения Вашей гостьи Маяковский и Горький были... ну, примерно, как Галич и Оруэлл для их советских сверстников. И воспринимались именно так».


От себя добавлю, что помимо очевидных вещей (окраска диссидентства может сильно зависеть от страны; при этом диссидентская идеология — тоже идеология, со своими перекосами и вывертами; наконец, значительно проще не увидеть или проигнорировать идеологические перекосы у своих единомышленников, чем у оппонентов и, действуя по принципу «против официальной пропаганды», некритично воспринимать идеологически удобные штампы) следует отметить и крайне высокую оценку, которую эта история даёт русской литературе в целом.

С некоторых пор я стараюсь не отвечать на посты или комментарии при ощущении, что любое возражение нарвётся на Твёрдое Убеждение, Не Подлежащее Обсуждению™. Итог этой стратегии оказался немного предсказуем: я читаю ленту, зачастую натыкаясь на вполне достойные обсуждения вопросы, нахожу какие-то аргументы (зачастую открывая десяток табов для поиска или проверки каких-то утверждений)... и не пишу ничего.

В моей ленте представлены очень разнообразные точки зрения по самым разным осям («правые»/«левые», «западники»/«славянофилы», «советофилы»/«советофобы», «государственники»/«либертарианцы» и т.д.); их очень интересно изучать и сравнивать, но при этом практически невозможно себе представить спокойный разговор, анализирующий аргументы, ошибки и когнитивные искажения разных сторон. Увы, но я в целом перестал верить в желание большинства в том числе лично знакомых и очень уважаемых мною людей вести спокойную, открытую для разных точек зрения и основанную на желании совместного анализа и изучения ситуации дискуссию общественно-политических проблем.

Слабая надежда остаётся лишь на то, что всё вышеописанное — просто моё собственное когнитивное искажение и людей, которые были бы готовы поучаствовать в спокойной аналитической дискуссии, гораздо больше, но их — быть может, отчасти по описанным выше причинам — не видно и не слышно. Как сказал классик:

...Но слишком не грусти и мучайся не очень.
Пусть горьких дум следы чела не омрачат.
Поскольку в трудный час всегда найдётся, впрочем,
нам место среди тех, которые молчат.

Наткнулся на любопытную историю, которая раньше ускользала от моего внимания.

Как известно, в ходе работы Манхэттенского проекта обсуждался вопрос, не может ли ядерный взрыв «поджечь» атмосферу, запустив цепную реакцию. В нескольких книгах и обзорах на эту тему приводятся воспоминания участников проекта и других свидетелей — и в зависимости от целей текста, либо подчёркивается, что сомнения у участников оставались, либо, наоборот, акцент делается на том, что были сделаны нужные оценки, показавшие крайнюю маловероятность начала существенной цепной реакции в атмосфере.

Исторически тут любопытен вопрос о том, каким было отношение ключевых участников Манхэттенского проекта к этой мысли и как оно менялось со временем. Изучение литературы на этот предмет даёт довольно размытую картину: в целом ясно, что этим вопросом задавались Ферми, Теллер и Комптон (хотя в литературе фигурируют очень разные моменты возникновения этого вопроса: от 1942 года до нескольких недель перед испытанием в июле 1945 года) и что Бете последовательно отстаивал мысль о невозможности возникновения цепной реакции в атмосфере (он продолжал её отстаивать и в 1970-е по отношению к термоядерному оружию). Разобраться же в ворохе довольно противоречивых свидетельств и восстановить относительно последовательную картину анализа этого вопроса — задача, ещё ждущая своего исследователя из числа историков науки.

Так или иначе, видимо, единственным итогом существоваших обсуждений является отчёт 1946 года «Ignition of the Atmosphere with Nuclear Bombs» за авторством Конопинского, Марвина и Теллера, в котором приводятся оценки с выводом о том, что как минимум тогдашних энергий для «поджига» атмосферы недостаточно, но что в районе температур от десятков то сотен мегаэлектронвольт (10¹¹...10¹² К) «зазор до поджига» становится небольшим и может быть перекрыт неточностями оценок.

С физической же точки зрения интересно, что помимо опубликованного отчёта 1946 года я как минимум сходу не нашёл никаких более поздних публикаций, уточнявших бы его оценки на основе накопленных знаний о сечениях ядерных реакций (в отчёте упоминается, что сечения реакций являются важнейшими из неизвестных параметров, которые пришлось грубо оценивать); есть ощущение, что тут есть простор для более тщательных моделей и оценок. В каких-то простеньких приближениях из этого вообще, наверное, можно сделать хорошую задачку для физтеховской контрольной по общей физике на третьем курсе. Возможно, и кто-то из моих читателей захочет на досуге об этом подумать — буду рад соответствующим обсуждениям.

В последнее время я пристрастился к тому, чтобы отдыхать и засыпать под записи каких-нибудь лекций или интервью. В последнее время особенно пристрастился к лекциям уважаемого Андрея Николаевича Ланькова (tttkkk), корееведа, крупного специалиста по новой и новейшей истории Кореи. Горячо рекомендую как его ЖЖ (в последнее время, правда, он пишет мало), так и многочисленные статьи, интервью и лекции.

Написать здесь, однако, я хотел о некоторой интересной черте современных стран Восточной Азии, о которой я узнал несколько лет назад благодаря тому же Андрею Николаевичу Ланькову. Эта черта — крайней степени национализм, на современный европейский взгляд кажущийся, мягко говоря, чрезмерным. Часто в русскоязычных общественно-политических дискуссиях приходится читать высказывания типа «современные страны предпочли глобализацию национализму»; при взгляде на Восточную Азию под этим углом остаётся только покачать головой: одно другому не противоречит вообще.

Вот что пишет в целом о восточно-азиатском национализме Андрей Ланьков:

Национализм (в основном этнический национализм, некогда позаимствованный мэйдзисской Японией из Пруссии) — реальная основа господствующих идеологий во всех странах Восточной Азии. Сильнее всего он выражен в Северной Корее, слабее всего (но тоже неслабо) — в Японии, а Китай, Вьетнам и Южная Корея — где-то посерединке. Правящие элиты используют национализм и рассказы о поруганном величии для сплочения масс вокруг себя, контр-элиты — для того, чтобы давить на элиты. Национализм — одна из скреп всех политических режимов региона, равно как и боевое знамя большинства самых заметных их внутренних оппонентов. В целом ситуация сильно напоминает Европу 1913 г., с той лишь разницей, что в Европе была и заметная левая интернационалистическая составляющая, а в Восточной Азии сейчас её нет (в Корее большинство серьёзных критиков национализма, кстати сказать, находятся на правом фланге — но и там их мало).

На более конкретном уровне хотелось бы зафиксировать два крайне впечатливших меня примера. Первый пример — рассказ того же Андрея Ланькова про государственный южнокорейский (!) Музей независимости Кореи под Чхонаном, в котором вполне официально фиксируются южнокорейские территориальные претензии к Китаю и России на Маньчжурию и Приморье, соответственно (в других корейских источниках, упоминаемых Ланьковым в разных интервью, корейские территориальные претензии к России заканчиваются чуть южнее Магадана).
Второй пример за авторством другого корееведа Фёдора Тертицкого: на низкокачественную пропаганду своих точек зрения в территориальном споре об островах Токто/Такэсима Южная Корея и Япония тратят порядка 7,5 млн. евро в год — в пересчёте на одинаковый отрезок времени это около 25 больших европейских грантов, конкуренция за получение которых даже среди учёных высшего разряда очень серьёзная.

Мне кажется интересным и важным для осмысления соображение, что относительная слабость национализма в современной Западной Европе является скорее исключением, обусловленным конкретными особенностями европейской истории (некоторые более конкретные соображения можно почерпнуть тут), нежели закономерностью. В этом смысле любопытно будет проследить за общественным развитием разных стран в ближайшие десятилетия.

Публикую ещё одну впечатлившую меня новостную историю (ссылки: [1], [2]).

Создатели официального портала канадской провинции Новая Шотландия, предназначенного для публикации документов в соответствии с канадским Актом о свободе информации, проявили вопиющую техническую некомпетентность, поместив в открыто индексируемые разделы сервера документы, не предназначенные к публикации (в том числе содержащие разного рода персональные данные). Доступ к не подлежащим распространению документам осуществлялся банальным увеличением номера документа в его названии: вместо foo.bar/doc001.pdf надо было подставить foo.bar/doc002.pdf и т.д. Девятнадцатилетний житель Галифакса, любящий архивировать различные Интернет-сайты, заинтересовался частью вполне легальных документов и (видимо, с помощью нехитрого wget-скрипта) скачал 7000 документов с сайта — в том числе не предназначенных к публикации.

Последствия для него оказались весьма неприятными: около месяца назад, утром 11 апреля, к нему в дом пришли 15 полицейских (он ещё спал, что естественно для девятнадцатилетнего человека с вышеописанными привычками), устроили масштабный обыск, изъяли имевшиеся в доме компьютеры (не только его, но и его отца и тринадцатилетней сестры), после чего арестовали его — и, кроме того, задержали по дороге в школу и его младшего брата, изъяв и его компьютер тоже. Всех троих детей допросили. Главному фигуранту вменяется в вину самочинное пользование компьютерными системами, за которое в Канаде предусмотрено тюремное заключение на срок до 10 лет.

Особый колорит этой истории придаёт то, что официальные органы Новой Шотландии не утрудили себя тем, чтобы проинформировать об утечке граждан, чьи персональные данные были скачаны — хотя законодательство прямо обязывает их это сделать.

Разумеется, IT-сообщество возмутилось и немедленно нашло адвоката, специализирующегося на компьютерной безопасности, и стало собирать деньги на оплату его услуг; особенно уместно тут выглядит решение организаторов соответствующей тематической конференции AtlSecCon пожертвовать на эти цели все сборы за продажу футболок с надписью «wget is not a crime».

Морали, свежей и оригинальной, в конце этого текста не будет.