Category: космос

Category was added automatically. Read all entries about "космос".

Сатурн

ракеты и люди

Одна из книг, открыв которую, я не могу оторваться и прочитываю если не всю (всё же все четыре тома суммарным объёмом 1450 страниц в один заход осилить сложно), то хотя бы несколько глав — «Ракеты и люди» Бориса Евсеевича Чертока. Воспоминания человека, посвятившего всю жизнь ракетно-космической отрасли СССР — и подробно и одновременно захватывающе описавшего свои собственные впечатления и размышления о её развитии. Если кто из моих читателей её ещё не открывал — горячо рекомендую.

— Знаешь, мне кажется, подсознательно все мы испытываем чувства, которые одолевали Пигмалиона. Он долго и вдохновенно трудился, высекая из мрамора прекрасную Галатею, и влюбился в неё. Мы все Пигмалионы. Вот она, наша красавица, висит в объятиях стальных стрел и сегодня по воле богов должна ожить, если мы все продумали и предусмотрели. А если что забыли, то боги нас накажут и либо не оживят её, либо мы сами ее убьём своими аварийными командами.

Фронт работ в ОКБ-1 с начала 1958 года продолжал резко расширяться. Неожиданный успех двух первых простейших спутников в общем процессе огромной работы по созданию ракеты Р-7 был достигнут сравнительно легко
— это сказано, на минуточку, об открытии космической эры в истории человечества.

— Анатолий Семёнович, — взмолился я, — а можно не спешить снимать машину со старта? Вдруг пуск по Вашингтону или Нью-Йорку будет отменён, зачем же срывать пуск по Марсу?! Можно всегда доказать, что снятие такой сложной ракеты требует многих часов.
Всё же есть надежда за это время дозвониться до Москвы, до Королёва, Устинова или самого Хрущёва и уговорить не срывать нашу работу.
Кириллов широко заулыбался:
— Не ожидал, что вы такой наивный человек. За невыполнение приказа я буду отдан под суд военного трибунала, это во-первых, а во-вторых, повторяю, дозвониться до Москвы, тем более до Королёва, Устинова и даже Хрущева невозможно.
— Слушаюсь и подчиняюсь! Но, Анатолий Семёнович! Пока мы одни. Хватит сил отдать команду «Пуск!», отлично понимая, что это не только смерть сотен тысяч от этой конкретной термоядерной головки, но, может быть, начало всеобщего конца? Ты командовал на фронте батареей и когда кричал «Огонь!», это было совсем не то.
— Не надо травить мне душу. Сейчас я солдат, выполняю приказ, так же как на фронте. Такой же ракетчик, но уже не Кириллов, а какой-нибудь там Смитсон, уже стоит у перископа и ждет приказа, чтобы скомандовать «Пуск!» по Москве или нашему полигону. Поэтому советую быстрее проследовать в домик. Можешь взять на пять минут мою машину.
<...>
Уже темнело, когда я вернулся к маршальскому домику. На бетонке резко затормозил газик. Из него выскочил Кириллов, увидел меня, порывисто обнял и почти крикнул: «Отбой!» Мы ворвались в домик и здесь потребовали налить "не последнюю", но увы! Бутылки были пусты. Пока все возбужденно обсуждали историческое значение команды «Отбой», Лена всё-таки принесла неизвестно откуда бутылку коньяка «три звёздочки». Нас снова ждали марсианские ракеты на старте и в МИКе.
<...>
Ракетный кризис закончился. Пуски по Марсу продолжались. Очередной пуск 1 ноября 1962 года все же вошел в историю мировой космонавтики под названием «Марс-1». Однако ни в одной историографии его не связывают с попытками «бога войны» развязать в эти дни третью мировую.


Воспоминания эти, конечно, крайне интересны как (мемуарный) источник по истории советской ракетно-космической программы — не зря НАСА перевело все четыре тома на английский и выложило их у себя на сайте для всех желающих. Но когда я читаю воспоминания Бориса Евсеевича, мне всегда ещё и становится неловко за какие-то свои не доведённые до ума идеи, лежащие у меня годами «в столе» (на самом деле на жёстких дисках) наброски статей и вообще за свой темп работы — на фоне описанного даже называть его улиточье-черепашьим представляется чрезмерным комплиментом.
Сатурн

космическое очковтирательство

Почитал журнал «Посев», выпуски за апрель-май 1961 года. Впечатлился развитием освещения сюжета о полёте Гагарина.

1. «Посев» № 16 за 16 апреля 1961 года посвятил полёту Гагарина всю передовицу, основной текст которой вполне нейтрально излагает историю полёта, не забывая добавить, что «сообщение об успешном полете вызвало бурную радость нашего народа. Население Москвы стихийно вышло на улицы. <...> Радость была всеобщей. Как отмечают иностранные журналисты <...> такой подъем царил среди народа только в день окончания войны».
Разумеется, в конце в отдельную вставку вынесен комментарий и с соответствующим духу журнала общественно-политическим привкусом:
Мы убеждены, что новая эра, первую страницу которой открыл русский человек, окажется в этом плане судьбоносной в первую очередь для России, где «созрел» не только полет первого человека в Космос, но и быстро созревает историческая необходимость и неизбежность духовно-политического обновления.

2. Однако по прошествии двух недель анализ настроений советского общества проводится уже в ином ключе. 30 апреля 1961 года, в «Посеве» № 18 в статье, посвящённой перебоям с продуктами в Москве, не без удовлетворения сообщается:

Нельзя не отметить при этом весьма характерных настроений населения страны, которое каждое сообщение о запусках советских спутников и ракет расценивает прежде всего с той точки зрения увеличения воинственности власти: запущен новый космический корабль — значит правительство еще на один шаг приблизило страну к войне...

Сопоставления с сообщением двухнедельной давности о всенародном ликовании, разумеется, не делается.

В том же номере публикуется статья «Версии вокруг полета Гагарина», посвящённая подробному изложению опубликованных в западных газетах и сообщениях информагентств нескольких сообщений о том, что первый космический корабль был запущен за несколько дней до 12 апреля, и что первым космонавтом был вовсе не Гагарин, а Владимир Ильюшин, сын знаменитого авиаконструктора Сергея Ильюшина:

<...>со ссылкой на английскую коммунистическую газету «Дейли уоркер» от 11 апреля, в которой было написано, что 7 апреля в СССР был запущен космический корабль с человеком на борту, облетевший три раза Землю и возвратившийся назад. Космонавтом был «сын известного советского конструктора». После приземления, однако, космонавт попал в одну из московских больниц и находится под наблюдением врачей, так как вернулся на Землю в бессознательном состоянии.


Дальше в статье передаются сообщения разных других источников, в том числе французского корреспондента Эдуарда Бобровского от 21 апреля, повторяющее описанную выше версию про Ильюшина, и задаются другие животрепещущие вопросы: «Знала ли жена Гагарина о том, что он полетел?<...> Был ли Юрий привязан ремнями к креслу? Если был привязан, то когда их отвязал, так как в сообщениях говорится, что он парил во время состояния невесомости? Если он был одет в защитный скафандр, то когда он от него освободился, если верить сообщениям же газет, что он спустился на Землю в комбинезоне?» Наконец, в конце статьи автор направляет остриё вопроса в самое сердце советской пропаганды: «<...>как случилось, что коммунистическая газета «Дейли уоркер» подложила такую свинью своим покровителям?»

3. Ещё через неделю, 7 мая 1961 года, «Посев» № 19 продолжает своё отважное расследование. В статье «Скандально запутались...» с подзаголовком «Противоречивые сообщения ТАСС и «Красной Звезды» по поводу версии Бобровского» вниманию читателя предлагаются следующие рассуждения:

ТАСС распространил сообщение своего пекинского корреспондента Алексея Шаронова от 30 апреля, в котором опровергается версия французского журналиста Бобровского о том , что первым космонавтом являлся не Гагарин, а Ильюшин. <...> По сообщению Шаронова, Ильюшин-младший находится в настоящее время в коммунистическом Китае на лечении, где он и дал свое интервью. Ильюшин, якобы, сообщил Шаронову, что он тяжело повредил себе ногу 8 июня прошлого года во время автомобильной катастрофы близ Москвы.

Реакция автора очевидна: «Все это очень странно и лишь убеждает в том, что советские инстанции и печать КПСС не говорят правды и запутались». Обращая внимание на то, что по одним официальным источникам, Ильюшин был прикован к постели до конца января 1961 года, а по другим — присутствовал в Кремле 30 декабря 1960 года на некой церемонии награждения, автор переходит к следующим построениям:

Почему Ильюшину надо было отправляться на лечение именно в коммунистический Китай и именно в то время, которое совпало со всей эпопеей полета в Космос, хотя в автомобильную аварию он попал почти год назад.
Разве не напрашивается в первую очередь мысль, что Ильюшин, будучи действительно первым космонавтом, вследствие неправильности сделанных расчетов, отказа тормозной установки или катастрофы на корабле-спутнике приземлился не в заранее намеченном месте в СССР, а в Китае, где он теперь и находится?

Затем, ещё раз обличительно прошедшись по сообщениям ТАСС и газеты «Красная звезда», автор заключает:

Такова природа вечно лгущей, вечно изворачивающейся власти, что даже великое достижение наших ученых, великий подвиг наших космонавтов она превратила в фарс.
Больно и грустно.

4. Наконец, ещё через неделю, 14 мая 1961 года, накал возмущения достигает кульминации. Статья «Космическое очковтирательство» в двадцатом номере «Посева» начинается так:

Скудные и противоречивые сообщения официальной коммунистической печати о космическом полете майора Гагарина и смехотворная «пресс-конференция» самого Гагарина породили множества сомнений — даже в факте его полета. Не был ли в действительности первым космонавтом подполковник Ильюшин? Не стал ли Гагарин невольной жертвой «космического очковтирательства», проделанного впопыхах руководством КПСС с целью во что бы то ни стало представить народу и мировой общественности к 1-му мая живого и невредимого космонавта, летавшего в космос раньше американца?
Сомнения зародились не только на Западе. Лондонская газета «Дэйли телеграф» (от 5 мая) помещает заметку знатока коммунистического мира Дэвида Флойда.
В заметке, в числе прочего, говорится: «Путешественники, возвращающиеся из России, рассказывают о распространяющемся в Москве сомнении в официальной версии полета Гагарина».
Что же касается советских кругов, то среди них заметна растерянность.<...>


Далее в статье пересказывается заметка Флойда в «Дэйли телеграф» и его дальнейшая полемика с газетой «Красная звезда» по поводу того, где же 1 января 1961 года находился Владимир Ильюшин: Флойд приводит фотографию с приёма в Кремле 1 января, отмечая уже упомянутое выше противоречие с сообщениями о том, что Ильюшин до конца января был прикован к постели. Дальнейшее развитие событий излагается так:

Заметка «Дэйли телеграф», видимо, сильно задела за живое «соответствующие инстанции». Редакции «Красной звезды» было приказано немедленно огрызнуться. Уже на другой день, 6 мая, «Красная звезда», не воспроизведя ни единой строчки из заметки, обрушилась с грубой бранью на Д. Флойда. В доказательство того, что заметка Д. Флойда «беспардонное вранье», газета помещает фотографию группы лиц, снятых у кремлевской стены. На снимке есть и подп. В. Ильюшин. Он опирается на трость; его правая нога в гипсовой повязке. «Пусть смотрит на этот снимок и Дэвид Флойд», — истерически вопит «Красная звезда».

Казалось бы, история про Ильюшина разъяснена. Но тут автор статьи применяет неувядающий полемический приём:

Но в конце концов, дело не в том, где находился подп. В.С. Ильюшин 1 января — был ли он «прикован к постели» или
присутствовал в Кремле на новогоднем приеме. Дело в том, где он находился в то время, когда британские и венгерские
коммунистические корреспонденты спешили сообщить своим редакциям о запуске первого космонавта и назвали его — Ильюшина — имя?


Сейчас на всю эту историю можно было бы смотреть просто как на забавный исторический артефакт: ну да, эмигрантская пресса 1960-х не гнушалась тенденциозными публикациями с конспирологическим душком, основанными на непроверенных (хоть и перепечатанных даже и уважаемыми информагентствами) утверждениях, в том числе распространяемых «знатоками коммунистического мира». Однако мне кажется, что схожие проблемы (разумеется, имеющие несколько иную специфику в XXI веке) существуют и сейчас. И мне лично представляется важным помнить в том числе о таких примерах, чтобы не попадать впросак подобно авторам «Посева» 1961 года.