Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Oberwolfach

о национализме

В последнее время я пристрастился к тому, чтобы отдыхать и засыпать под записи каких-нибудь лекций или интервью. В последнее время особенно пристрастился к лекциям уважаемого Андрея Николаевича Ланькова (tttkkk), корееведа, крупного специалиста по новой и новейшей истории Кореи. Горячо рекомендую как его ЖЖ (в последнее время, правда, он пишет мало), так и многочисленные статьи, интервью и лекции.

Написать здесь, однако, я хотел о некоторой интересной черте современных стран Восточной Азии, о которой я узнал несколько лет назад благодаря тому же Андрею Николаевичу Ланькову. Эта черта — крайней степени национализм, на современный европейский взгляд кажущийся, мягко говоря, чрезмерным. Часто в русскоязычных общественно-политических дискуссиях приходится читать высказывания типа «современные страны предпочли глобализацию национализму»; при взгляде на Восточную Азию под этим углом остаётся только покачать головой: одно другому не противоречит вообще.

Вот что пишет в целом о восточно-азиатском национализме Андрей Ланьков:

Национализм (в основном этнический национализм, некогда позаимствованный мэйдзисской Японией из Пруссии) — реальная основа господствующих идеологий во всех странах Восточной Азии. Сильнее всего он выражен в Северной Корее, слабее всего (но тоже неслабо) — в Японии, а Китай, Вьетнам и Южная Корея — где-то посерединке. Правящие элиты используют национализм и рассказы о поруганном величии для сплочения масс вокруг себя, контр-элиты — для того, чтобы давить на элиты. Национализм — одна из скреп всех политических режимов региона, равно как и боевое знамя большинства самых заметных их внутренних оппонентов. В целом ситуация сильно напоминает Европу 1913 г., с той лишь разницей, что в Европе была и заметная левая интернационалистическая составляющая, а в Восточной Азии сейчас её нет (в Корее большинство серьёзных критиков национализма, кстати сказать, находятся на правом фланге — но и там их мало).


На более конкретном уровне хотелось бы зафиксировать два крайне впечатливших меня примера. Первый пример — рассказ того же Андрея Ланькова про государственный южнокорейский (!) Музей независимости Кореи под Чхонаном, в котором вполне официально фиксируются южнокорейские территориальные претензии к Китаю и России на Маньчжурию и Приморье, соответственно (в других корейских источниках, упоминаемых Ланьковым в разных интервью, корейские территориальные претензии к России заканчиваются чуть южнее Магадана).
Второй пример за авторством другого корееведа Фёдора Тертицкого: на низкокачественную пропаганду своих точек зрения в территориальном споре об островах Токто/Такэсима Южная Корея и Япония тратят порядка 7,5 млн. евро в год — в пересчёте на одинаковый отрезок времени это около 25 больших европейских грантов, конкуренция за получение которых даже среди учёных высшего разряда очень серьёзная.

Мне кажется интересным и важным для осмысления соображение, что относительная слабость национализма в современной Западной Европе является скорее исключением, обусловленным конкретными особенностями европейской истории (некоторые более конкретные соображения можно почерпнуть тут), нежели закономерностью. В этом смысле любопытно будет проследить за общественным развитием разных стран в ближайшие десятилетия.
Oberwolfach

о влиянии политики

В последние несколько месяцев политика оказала на мою жизнь существенное влияние: из-за (политически подогретых) разногласий эксплуатантов энергосетей Косова и Сербии о том, кто должен компенсировать энергодефицит, частота переменного тока в объединённой европейской энергосистеме упала, и измеряющие время на основе частоты часы, встроенные во многие бытовые приборы, начали отставать [1]; за три месяца накопилось около 345 секунд отставания [2].

Сейчас для компенсации отставания частоту немного подняли; нынешнее отставание «сетевого времени» от истинного составляет около двухсот секунд (данные о частоте и отставании тут). На нормализацию международной обстановки нужно время...
Oberwolfach

о концепциях европейской безопасности 30 лет назад

Ссылки на документы о переговорах конца 80-х — начала 90-х по вопросам европейской безопасности и (не)расширения НАТО, опубликованные Архивом национальной безопасности при университете имени Джорджа Вашингтона (National Security Archive at George Washington University), уже были у меня в ленте несколько месяцев назад, но во-первых, вчера было опубликовано продолжение, а во-вторых, мне кажется нелишним ещё раз упомянуть об их существовании, поскольку чтение крайне интересное. Итак, вот ссылки:

Первая часть: NATO Expansion: What Gorbachev Heard
Вторая часть: NATO Expansion: What Yeltsin Heard

Учитывая политическую актуальность темы и связанную с этим высокую опасность малосодержательных дискуссий, прошу придерживаться следующего правила: перед вступлением в дискуссию прочтите все оригиналы документов по ссылкам с начала и до конца (а не только краткие выжимки в обзорных текстах).

Спасибо Игорю Петрову (labas) и Петру Фаворову за указания на публикации.
Сатурн

о немецком мейнстриме

Воспользовавшись выходными, изучил некоторые материалы по давно интересовавшей меня местной общественно-политической тематике: какие в немецких условиях существуют механизмы возникновения феномена «мейнстрима» в СМИ, дающего по многим общественно-политическим вопросам относительно однородную и зачастую однобокую картинку. Как выяснилось, сотрудники отделений журналистики и медиаведения в немецких университетах не зря едят свой хлеб и усердно исследуют эти вопросы. Одним из таких специалистов является сотрудник Лейпцигского университета Уве Крюгер (Uwe Krüger), защитивший в 2013 году диссертацию о взаимодействии и взаимопроникновении немецких политических элит и политических журналистов (обзор результатов). В 2016 году вышла его книга «Мейнстрим: почему мы больше не доверяем СМИ» (Mainstream: warum wir den Medien nicht mehr trauen. C.H. Beck, 2016); помимо чтения этой книги и статей и обзоров по ссылкам оттуда, некоторую интересную информацию я почерпнул также из найденных на Ютьюбе видеозаписей его докладов на разных конференциях (1, 2) и недавнего интервью.

Сразу замечу, что критика мейнстримной журналистики с очевидностью таит в себе опасность политизации и скатывания в разного рода теории заговора, на которых крайне легко взращиваются популистские политические настроения. На мой взгляд, Крюгер и его академические коллеги, на которых он ссылается, эту опасность в целом удачно обходят: тексты пишутся вполне нейтральным академическим языком, и авторы старательно избегают чрезмерно заряженных или негативно коннотированных слов, развивая в целом содержательный анализ и дискуссию.

Далее я приведу некоторые почерпнутые мной из прочитанного и услышанного выводы и соображения. Если кому-то будут интересны конкретные примеры и обоснования приводимых утверждений, я готов подробно о них поговорить.

1. Существенной проблемой в Германии является конвергенция политических взглядов элит и транслируемых СМИ точек зрения, что ведёт к недостаточному критическому разбору проводимой политики. На конкретных примерах освещения событий (военное участие Германии в зарубежных операциях, украинский конфликт, финансовый кризис в Греции, миграционный кризис) хорошо видно, что крупные немецкие СМИ де-факто занимаются трансляцией точки зрения политической элиты, а не критическим разбором этой точки зрения. При этом во всех вышеприведённых случаях есть конкретные примеры тенденциозного освещения событий, наиболее легко объяснимые скорее некритичностью восприятия, чем злым умыслом, но тем не менее с очевидностью свидетельствующие об отдалённости немецких СМИ от требуемых стандартов журналистики.
Надо отметить, что выражение «точка зрения элиты», а не «точки зрения элит» здесь оправдано: так, редакторы Die Zeit отмечали в 2015 году, что «во всех важных вопросах в Германии царит чёрно-красно-зелёная коалиция», т.е. позиции важнейших политических партий фактически не отличаются.

В этом контексте довольно характерным представляется высказывание Франка-Вальтера Штайнмайера конца 2014 года (тогда он был министром иностранных дел, сейчас он президент Германии): «Когда по утрам я листаю МИДовский обзор прессы, у меня возникает ощущение: коридор мнений раньше был пошире. В немецких редакциях наблюдается удивительная однородность в том, как они оценивают и организуют информацию. Конформистское давление в головах журналистов кажется мне довольно высоким». Иными словами, конвергенция очевидна даже погружённому с незапамятных времён в политическую элиту страны человеку.

Кроме того, крайне проблематичной в этой связи является сильная вовлечённость (на уровне участия, а не наблюдения) журналистов ведущих немецких изданий (Die Zeit, F.A.Z., SZ и т.д.) в разного рода фонды «трансатлантического взаимодействия» и аналитические центры, разрабатывающие для правительства Германии внешнеполитические планы и доктрины — как правило, в русле американской/североатлантической внешней политики (часть этих связей отражена в обзоре результатов диссертации Крюгера). При этом те же самые журналисты должны затем писать (критические) разборы результатов этих умственных упражнений. Пытливый читатель может попытаться с трёх раз угадать, насколько серьёзным в таком случае может быть уровень (само)критики (подсказка: высота плинтуса представляется чрезмерно крупной единицей).


2. Точка зрения немецкой политической элиты — особенно по внешнеполитическим вопросам — зачастую существенно расходится с настроениями электората. В связи с описанной выше конвергенцией уровень доверия к СМИ в Германии — и ранее в целом невысокий — в последние несколько лет снизился ещё больше. Крупные немецкие СМИ в массе своей проспали либо проигнорировали это обстоятельство — отчасти потому, что предпочитают качество своей журналистской работы оценивать сами, не обращая внимание на такие мелочи, как реальность. Этим в числе прочего и воспользовались те же правые популисты, удачно политически капитализировав в свою пользу недовольство электората тенденциозностью СМИ.


3. Наблюдаемая конвергенция ни в коей мере не обусловлена каким-то непосредственным контролем политических элит над СМИ: непосредственный контроль и непосредственное давление в Германии отсутствуют. Метафорически выражаясь (эта метафора была использована в одном из докладов), немецкие СМИ более всего напоминают огромный косяк рыбы: каждая рыба действует самостоятельно, однако направление движения рыб (точка зрения СМИ) при этом в целом одно, т.е. разнообразие точек зрения сужается с помощью естественных механизмов, а не через административное давление.


4. Какие факторы обусловливают и поддерживают конвергенцию?

Во-первых, это потребность журналистов в личном контакте с представителями политической элиты и боязнь этот контакт потерять: огромное количество информации попадает в СМИ не через формально очерченные интервью, а анонимно, через неформальные контакты. Журналист, высказывающий чрезмерно острую критику, лишается доступа к источникам информации и зачастую рискует карьерой, поэтому невольно смягчает свою критическую позицию. Этот крайне мощный конфликт интересов на практике решается не в пользу независимости. Он в том числе подталкивает журналистов к тому, чтобы вступать в разного рода организации, занимающиеся стратегическими разработками, что на деле приводит к их собственной некритической вовлечённости в разработки.
Во-вторых, это явление т.н. «индексинга»: в качестве источников новостей зачастую выступают именно политические элиты, а для СМИ ленивое отображение их точек зрения является наиболее экономичным вариантом поведения, поэтому оно и избирается. Найти независимого эксперта по проблеме хотя формально и несложно (например, в университетах Германии есть существенное количество вполне себе аполитичных экспертов по разного рода вопросам), но далеко не каждый журналист будет этим заниматься — гомоморфно отобразить картинку из элиты много проще и быстрее.
В-третьих, это экономическая сторона организации труда журналистов. Фактчекинг и качественная журналистская работа стоят времени и в конечном итоге денег, но денег издателю эта деятельность практически не приносит. Журналист, занимающийся фактчекингом, не успевает держать темп по написанию материалов, в результате чего нормальные журналистские расследования с подробным анализом в современных немецких СМИ делаются только в формате долгих подготовленных проектов, а не каждодневной практики. В итоге на проверку источников и фактчекинг у среднего немецкого журналиста остаётся 11 (прописью: одиннадцать!) минут в день — с понятными последствиями для качества. Зачастую журналисты просто переписывают материалы из пресс-релизов государственных органов и частных компаний, не занимаясь их критическим анализом.
С другой стороны, деньги издателю приносит, например, реклама, но и тут начинаются конфликты интересов: исследования нескольких немецких университетов показали любопытную корреляцию между набором рекламодателей в немецких газетах и журналах и создаваемым им там имиджем. Существуют истории и вполне прямого влияния бизнеса на СМИ путём принятия решений о размещении/неразмещении рекламы.
В-четвёртых, играет свою роль социальный фактор: как элиты, так и журналисты в Германии в социальном плане, как правило, не представляют население репрезентативно, и существуют факторы, поддерживающие самовоспроизводство социальной структуры в журналистике (при отборе в школу журналистов играет роль и социальное происхождение). Это обстоятельство само по себе не столь критично, и тем не менее явно влияет на ту оптику, через которую немецкие СМИ обозревают реальность.

От себя могу добавить, что имеющаяся картина не только производит безотрадное впечатление (особенно в контексте того, что по каким-то неведомым мне причинам существенное количество вполне здравомыслящих людей продолжают верить в непредвзятость подачи информации в местных СМИ), но и заставляет думать о том, что технологическое развитие ближайших десятилетий в сочетании с имеющейся ситуацией в информационной сфере может привести к серьёзным перекосам: оторванность от реальности и недостаток критики не позволят элитам принимать адекватные взвешенные решения (это, на мой взгляд, видно уже сейчас), что может пагубным образом сказаться на развитии общества и государства — во всяком случае, сильный привкус «постмодернистской демократии» уже наблюдается.
Сатурн

как это делалось в париже

Вдогонку к предыдущей записи.

Отдельной главы в книге Фошепота удостоилась история про то, как в ходе подготовки Парижских соглашений Аденауэр фактически по собственной инициативе сдал западным державам-победительницам суверенное право ФРГ контролировать переписку и связь на своей территории (чем они успешно и занимались до 1968 года, когда ответственность за исполнение была передана немецким службам).

Итак, в октябре 1954 года в Париже проходили последние раунды переговоров перед заключением Парижских соглашений — комплекса договоров, отменивших оккупационных режим западных держав-победительниц и формально предоставивших ФРГ суверенитет (абз. 2 ст. 1 Договора в отношении Германии гласил: «Федеративная Республика Германия будет тем самым иметь полновластный суверенитет в отношении своих внутренних и внешних дел»). Конечно, из дальнейших статей договора было очевидно, что как минимум в отношении наличия войск западных держав-победительниц о полном суверенитете речи и близко не шло — однако согласно тексту договора дело более-менее ограничивалось именно вопросами, связанными с размещением войск — и то в отношении всех не закреплённых отдельными договорами вещей утверждался приоритет немецкого права (абз. 2 ст. 5). На бумаге всё выглядело более-менее логично: войска держав-победительниц остаются в ФРГ (в связи с вступлением последней в НАТО), их статус регулируется отдельными договорами. Более того, любой разумный юрист на вопрос «существуют ли формальные основания для проведения в ФРГ перлюстрации писем годовым объёмом в несколько миллионов в год?» в те времена немедленно бы ответил «нет, тайна переписки гарантируется ст. 10 Основного закона, высшего законодательного акта ФРГ».

На деле же в ходе переговоров, на которых немецкая делегация планировала отстаивать суверенитет ФРГ по широчайшему спектру вопросов, Аденауэр выкинул суровый фортель, самостоятельно предложив западным державам-победительницам продолжить практику контроля почтовых отправлений и телефонных переговоров на территории ФРГ антиконституционным образом. Формально он попросил у комиссаров США, Великобритании и Франции направить ему официальное письмо, в котором должно было быть написано, что в целях обеспечения безопасности размещённых на территории ФРГ войск они считают необходимым продолжение контроля почты и телекоммуникаций до тех пор, пока в ФРГ не будут принято законодательство, позволяющее немецким службам самостоятельно выполнять соответствующие задачи. Тем самым, с одной стороны, он снимал с себя всякую ответственность за эту антиконституционную практику (фактически получая возможность в случае чего представить дело таким образом, что вмешательство союзников в тайну связи было ими навязано), с другой — снимал с повестки дня переговоров важный потенциально спорный пункт, чем вызвал бурю радости со стороны дипломатов держав-победительниц; один из британских дипломатов писал своему коллеге в Лондон: «Мы в первый раз смогли припереть немцев к стенке по этому вопросу. Письмо было с воспринято с энтузиазмом всеми присутствовавшими на сегодняшней встрече совета НАТО».

На этом месте привыкшему к порядку гражданину должно стать не по себе: как же так, разве может просто какое-то письмо, направленное канцлеру ФРГ и не опубликованное нигде, подмять под себя законы, в том числе конституционного ранга? Ответ прост: на практике именно это и произошло. С 1955 по 1968 год в ФРГ отсутствовал закон, ограничивающий тайну переписки и телефонных переговоров, и тем не менее западные державы-победительницы массово нарушали тайну переписки и телефонных переговоров (речь идёт, повторюсь, о миллионах писем в год). Основанием для такой интерпретации Парижских соглашений служило именно письмо комиссаров держав-победительниц Аденауэру. Фошепот даёт его действиям такую оценку:

Активное содействие со стороны федерального канцлера наличию нового особого права союзников — права контроля переписки и связи — нарушало действовавшее законодательство, прежде всего конституцию. Канцлер ФРГ пренебрёг Основным законом ФРГ, декларировавшим в ст. 10 нерушимость тайны переписки. Согласившись предоставить союзникам новые особые права, он сделал их надконституционными. То, что было запрещено Основным законом, было на скорую руку объявлено исключительным правом союзников; тем самым одно из существенных основных прав человека и гражданина было при непосредственном согласии федерального канцлера сведено на нет путём фактического продления оккупационного права. Несмотря на содержавшееся в Договоре в отношении Германии утверждение, что ФРГ получила с мая 1955 года «полновластный суверенитет в отношении своих внутренних и внешних дел», державы-победительницы, ставшие теперь союзниками, могли и дальше продолжать неограниченную слежку за немецким населением — несмотря на то, что Основной закон исключал вмешательство в тайну переписки и связи в отсутствие ограничивающего эти тайны закона.


Не знаю, кто какой сделает вывод из этой истории, но у меня она ещё больше отбила охоту высказывать какие-либо окончательные суждения (а особенно таковые с привлечением сильнодействующих моральных категорий) о современной истории и политике без исходного материала — который мы вряд ли увидим при жизни. Медийная картинка событий в современной международной политике, инспирирующая мегабайты эмоциональных текстов, видимо, во многих аспектах настолько же «адекватна» истине, насколько ей соответствовала распространённая с 1950-х годов картина, представляющая Аденауэра как руководителя ФРГ, добившегося её полноценного суверенитета и безоговорочного верховенства на её территории немецких законов, начиная с краеугольного камня — Основного закона. Нашим внукам, видимо, ещё предстоит посмеяться над наивностью политических убеждений и прокламаций среднего пользователя соцсетей первой четверти XXI века. Нам же, возможно, ещё достанется возможность аналогичным образом пройтись по последней четверти века двадцатого — конечно, если у историков будет достаточный доступ к архивным материалам.
Сатурн

до основанья, а затем

Существует крылатая латинская фраза «Fiat iustitia, et pereat mundus», восходящая к императору Священной Римской империи Фердинанду I. Интересно, что слово iustitia при разных употреблениях этой фразы переводится иногда как право или закон, а иногда как справедливость, что приводит к совершенно разным — а подчас противоположным — интерпретациям исходного высказывания. Единственным бесспорным моментом остаётся призыв «пусть рухнет мир», а что именно должно восторжествовать, остаётся на усмотрение цитирующего.

Читая политические рассуждения в ЖЖ, я часто вспоминаю об этом казусе.

P.S. А какой вариант вам ближе?
Oberwolfach

ответ

Публикую ответ к загадке про рабочие будни.

Итак, неделю с небольшим назад я последовательно услышал из нашей институтской кофейни «Интернационал» и гимн Советского Союза, причём в обоих случаях я их не сразу узнал — несколько секунд меня не покидало ощущение, что я слышу что-то очень знакомое, но я не мог понять, что именно.